Регистрация Вход
Город
Город
Город
Stepan-studio.ru

Stepan-studio.ru

Оригинальная музыка к спектаклям и мюзиклам. Качественная звукорежиссура и стильные аранжировки. Напишите: vk.com/stepan_studio или stepka68@gmail.com
Подробнее
TAGREE digital-агентство

TAGREE digital-агентство

Крутые сайты и веб-сервисы. Комплексное продвижение и поддержка проектов. Позвоните: +7 (499) 350-07-30 или напишите нам: hi@tagree.ru.
Подробнее

Правила жизни двух импозантных европейцев: Бардем и Кассель

Правила жизни двух европейских актёров за 40, которые часто играют опасных типов и героев-любовников, но не остались в плену этих стереотипных типажей.


Для подробностей смотри мой обстоятельный пост про Хавьера Бардема и интервью  Бардема и режиссёра Алехандро Иньярриту. О их совместном фильме Бьютифул, о жизни и смерти.


Посты из той же серии:

Правила жизни: Писатели

Правила жизни: Режиссёры

Правила жизни: Актёры

Правила жизни: Музыканты


ХАВЬЕР БАРДЕМ 

 

Актер, 43 года, Лос-Анджелес

Записала Ребекка Мюррей. Фотограф Джефф Ридел.


 

Когда я вижу себя  на обложке журнала, я понимаю, что мир сошел с ума.

 

Я не верю в Бога,  но я верю в Аль Пачино. Если когда-нибудь зазвонит телефон и на том конце меня спросят, не хотел бы я вместе с ним сыграть, я, кажется, просто сойду с ума.

 

Я понял, что мечты сбываются,  когда режиссер Джулиан Шнабель показал Аль Пачино мой фильм «Пока не наступит ночь». Но ничего особенного не случилось. Просто около трех утра по испанскому времени Пачино позвонил мне из Нью-Йорка и сказал, что ему понравилась моя работа.

 

Ни одна премия  не способна сделать тебя по-настоящему хорошим актером. «Оскар» нужен лишь для того, чтобы заставить зрителя прийти в кино.

 

За последние несколько лет  я стал неплохо говорить по-английски — достаточно неплохо для того, чтобы понять, что этот язык никогда не станет для меня родным. Когда я говорю «я люблю» или «я ненавижу» на испанском, так много всего приходит мне на ум, но когда я говорю то же самое по-английски, в моей голове пустота.

 

Я не вожу машину,  и всем вокруг это кажется чем-то экстраординарным. Всем, но не мне.

 

Когда Коэны позвали меня  в «Старикам тут не место», я им сказал: «Послушайте, я точно не тот актер, который вам нужен: я не вожу тачку, почти не говорю по-английски и ненавижу насилие в любом его проявлении». А они засмеялись и говорят: «Поэтому мы тебе и позвонили».

 

Над моей прической  в «Старикам тут не место» смеялись все, а некоторые даже спрашивали, как я не устал носить этот парик. Но вообще-то это были мои собст­венные волосы.

 

Существует только два фильма,  где я держу в руках оружие. В первом, «Пердита Дуранго», я снялся в  1996-м,  и это было очень жестокое кино, после которого я зарекся делать что-то подобное. Поэтому, когда 11 лет спустя Коэны пригласили меня сыграть в «Старикам тут не место», я долго пытался сдержаться и не сказать «да», хотя Коэны всегда были моими любимыми режиссерами.

 

Я никогда  не воспринимал Коэнов как двух человек. Когда они работают, они становятся одним целым — монстром с двумя головами. И эти головы рассыпаются в комплиментах друг другу и никогда не спорят. А когда они говорят с тобой, то говорят, как один человек.

 

Я заметил, что те люди, которых я считаю талантливыми —  такие, как Милош Форман, Алехандро Аменабар, Коэны и Вуди Аллен, — работают по одному принципу: я не знаю, что я делаю, я не знаю, как я это делаю, я просто пытаюсь делать это — вот и все.

 

Главное в кино —  это история. Так считают все. А мне кажется, что главное — как ты ее рассказываешь.

 

В моем детстве  было слишком много разговоров о политике и насилии, а мой дядя провел долгие годы в тюрьме, потому что был яростным противником режима Франко. Но мне нравится жить с этим знанием.

 

В какие-то моменты ты должен  наконец определиться со своим мнением. Нельзя всю жизнь прожить посередине.

 

Когда в возрасте шести лет я появился с крошечной ролью  в «Мерзавце» Фернандо Фернана-Гомеса (знаменитый испанский режиссер. — Esquire), там была сцена, где один парень в шутку грозил мне пистолетом. По сценарию я должен был засмеяться, но я заплакал. И тогда режиссер сказал: «Это, конечно, не то, чего я хотел, но мне все равно нравится». В этот день я понял, что с этого момента всегда буду спорить с режиссерами.

 

Я начал играть в регби, когда мне было девять,  и играл до двадцати трех. С тех пор многое изменилось. В мои времена в регби играли маленькие тонкие люди, которые практически ходили по полю с мячом. Сейчас они носятся, как газели, и все это больше напоминает состязание машин. Но регби стало интереснее.

 

Играть в регби в Испании —  это как быть тореадором в Японии.

 

Иногда я спрашиваю себя, почему  я выбрал эту абсурдную профессию и почему не отправился в Африку — спасать чьи-то жизни. Но ответ очень прост: я ипохондрик, а из ипохондриков выходят плохие спасители.

 

Как и многие застенчивые люди,  которые никому не кажутся застенчивыми, я очень застенчив.

 

Я верю в то,  что когда-то люди действительно были маленькими обезьянками. По крайней мере, каждое утро, когда я заглядываю в зеркало, я передаю Дарвину привет. В такие моменты его правота особенно очевидна.

 

Истинная красота  таится в уродстве — вот что я говорю себе каждый день.

 

Я не сторонник роскоши.  Черная икра для меня — это два жареных яйца, картошка и хамон. И все это — на большой тарелке.

 

Когда-то я был королем вечеринок,  а теперь я старик. Пара коктейлей, и больше мне ничего не нужно.

 




В двадцать лет  все мы жалеем о том, что делали в четырнадцать, в тридцать три жалеем о том, что делали в двадцать пять, а ближе к пятидесяти, кажется, начинаем жалеть обо всем подряд. Но вот что я понял: к черту все эти сожаления.

 

В каждом человеке  идет постоянная борьба между тем, кто он есть, и тем, кем ему следовало бы стать. Правда, не все эту борьбу способны заметить.

 

Наша планета  была бы лучшим из миров, если бы все люди были честны в том, что делают. Если я актер, я должен быть честным актером. Но если бы я был водопроводчиком, я, надеюсь, был бы честным водопроводчиком.

 

Я снимаюсь в кино  только потому, что больше ничего не умею.

 

Кто-то сказал:  разница между актером и сумасшедшим в том, что у актера билет в оба конца, а у сумасшедшего только в один. И я с этим согласен.

 

Самое сложное —  это сыграть того, кто еще жив. Это та степень ответственности, которая может запросто свести с ума.

 

Актеры —  как помидоры на рынке, потому что у каждого есть своя цена. И я такой же помидор. Но я тот помидор, которому наплевать, сколько он стоит.

 

Не хотел бы слишком часто  показывать докторам свой пенис.

 

Я бы предпочел умереть в тишине.  Все остальные обстоятельства смерти меня волнуют значительно меньше.

 

Лучше всего  я помню тот день, когда умер мой отец.

 

Отец ушел из семьи,  когда я был совсем маленьким, и меня воспитали мать и сестра. Так что, можно сказать, я получил женское образование.

 

Люди считают,  что если на экране два актера любят друг друга, это означает, что и в жизни они друг друга любят. Никто даже не задумывается, что нам просто платят за это деньги, а на съемочной площадке кто-то обязательно твердит: «Играйте старательнее, ублюдки, я вам не верю».

 

Кино —  это просто кино, до тех пор, пока ты не сделаешь такое кино, про которое все скажут: вот это да!

 

Быть знаменитым —  это такая чушь. Слава богу, в шляпе и очках я по-прежнему могу бродить неузнанным где угодно.

 

Мне нравится,  когда жизнь указывает на малозначительность того, что я делаю.

 

Я неплохо пою —  наверное, потому, что у меня длинная шея.

 

Иногда я ловлю себя на том,  что был бы не прочь иметь тело Брэда Питта.

 

Хочу,  чтобы меня запомнили смеющимся.

 

Нет,  я не Брэд Питт.

 

ВЕНСАН КАССЕЛЬ

Актер, 45 лет, Париж

Записал Крис Салливан. Фотограф Людовик Карем

 

Да, я люблю  отрицательные роли.

 

Когда мне было 17 лет,  я поступил в цирковую школу. Но, слава богу, у меня хватило ума ее бросить. В противном случае, сегодня перед вами сидел бы клоун — злой, опасный и почти наверняка разочарованный.

 

Меня никогда  не беспокоила мысль о том, что я сын великого актера (Жан-Пьер Кассель — известный театральный актер, часто снимавшийся в кино. — Esquire). Наоборот, это очень помогает. Пока отец был жив, у меня всегда был кто-то, с кем можно было поспорить.

 

Нет, я не парень с улицы.  Я вырос в хорошем районе и ходил в хорошую школу. Но я вырос на хип-хопе, и у меня даже брат этим занимается. Я все время думаю о том, что хорошо было бы с ним поработать. В хип-хопе он король. Но, если быть честным, до Ву-Танга он все же не дотягивает.

 

Вообще-то я не люблю  рассказывать про свою жизнь,   но иногда я все же делаю это, и когда я делаю это, я понимаю: черт, вот этого-то как раз и не нужно было делать.

 

Я люблю  краткость.   Когда в 1995 году ко мне подошел Матьё Кассовиц и заговорил про «Ненависть» (драма Кассовица с Касселем в главной роли, рассказывающая о парижских пригородах. — Esquire), я сказал: «Слушай, это, похоже, будет офигенное кино, но я не мальчик с окраины, я не жил на улицах, не держал под матрасом пистолет, никого не избил, никому ничего не впаривал, не воровал в супермаркетах, и меня не приводили в полицию». А Кассовиц сказал: «Не ссы».

 

Если ты можешь  делать кино,  которое не щекочет ноздри, а бьет в нос, и если у тебя есть деньги для того, чтобы послать всех на хер и снять свой фильм именно так, как ты хочешь, и если у тебя есть возможность позвать самых крутых актеров со всех стран мира — вот это и есть счастье.

Поверьте,  в мире существует несколько вещей, ради которых стоит жить.

 

Сниматься в кино  — это как процесс обольщения. Ты должен разжечь в других страсть к своей персоне. Все в порядке, пока ты делаешь это инстинктивно. Но как только ты начинаешь просчитывать каждый шаг — все, конец. Сам не заметишь, как станешь вторым Депардье.

 

В своих фильмах  американцы всегда дают мне роли подонков. Но я мщу им: делаю своих подонков круче, чем их герои.

 

Помню,  что когда обо мне впервые написали в английской прессе,   это был страшный удар под дых. Потому что там меня представили, как «того француза, который дублирует у них Хью Гранта».

 

Мой дом  — это Париж, и я стопроцентный парижанин со всем плохим и хорошим, что из этого следует. Не думаю, что когда-нибудь я смогу уехать отсюда надолго. Мы, парижане, вообще редко покидаем свой город.

 

Чтобы вы знали:  в тот день, когда я получил права, я прыгнул в тачку и держал 230 всю дорогу от Парижа до Ниццы.

 

Наедине  с собственным безумием надо всегда чувствовать себя комфортно.

 

Если бы еще совсем недавно  меня спросили, что бы я делал, если бы узнал, что через пять минут Земля разлетится к чертовой матери, я бы сказал так: сел бы в самолет и прыгнул с парашютом, чтобы напоследок получше разглядеть пиздец. Но сейчас я понимаю, что просто предпочел бы в последний раз заняться любовью, надеясь на то, что та женщина, которая будет в этот момент рядом со мной, окажется моей женой.

 

Никогда не думал, что женюсь на актрисе.

 

Впервые  я встретился с Моникой на съемках «Квартиры» (фильм режиссера Жиля Мимуни 1996 года. — Esquire). Знаю, что так могли бы сказать все, кто ее знает, но я влюбился в нее с первого взгляда. А потом мы снялись вместе в целой куче фильмов. Но это не какой-то рекламный трюк. Просто когда-то Серж Гинсбур сказал, что кино — это слишком чувственный бизнес, чтобы оставлять в нем свою жену без присмотра. А я, похоже, воспринял это очень близко к сердцу.





Если бы не Моника,  я бы точно просрал «Необратимость» — наш с Моникой лучший фильм. Гаспар Ноэ (режиссер фильма. — Esquire) подошел ко мне в клубе в пять утра и спросил, могу ли я заняться с Моникой настоящим сексом перед камерой. Строго говоря, я послал его на хуй. А потом я позвонил Монике и рассказал ей об этом. «Знаешь, что, — сказала она. — А давай позовем его к нам на обед. Пусть расскажет обо всем поподробнее».

 

«Необратимость» начинается с того,  что Монику насилует в переходе какой-то ублюдок. Это был шок. Все, кто посмотрел фильм, подходили ко мне и говорили, что даже представить себе не могут, как я пережил съемки этой сцены. Но правда очень банальна: Моника испугалась, что я могу набить этому актеру морду и попросила меня уехать. Так что я устроил себе выходные на юге Франции, и на площадке меня просто не было. Какие-то люди спрашивают меня, как я вообще мог допустить такую сцену — насилие над собственной женой. Но эти люди ничего не понимают. То, что происходит по ту сторону экрана — это просто два актера, которые получают кайф от работы. К тому же пенис ему все же подрисовали на компьютере.

 

Наверное,  мой самый любимый фильм — это   «С широко закрытыми глазами» (последняя работа Стэнли Кубрика. — Esquire). В первый раз я посмотрел его в одиночку. Как только закончились титры, я позвонил Монике и сказал: «Слушай, нам нужно посмотреть это кино вместе». Вы ведь помните концовку? В самом конце фильма Николь Кидман говорит: «Ну вот, все что нам остается — это отправиться домой и потрахаться». Как мне кажется, это самая смелая штука на земле. Представляете, это же последние слова Кубрика. Его самые последние слова в этом мире. И он говорит: «Давайте потрахаемся». Вот и я так думаю: разве мы здесь не для того, чтобы дать кому-то жизнь?

 

Самая важная  добродетель кинематографа, на мой взгляд, заключается в том, что это один из последних видов искусства, который все еще способен провоцировать людей.

 

Кино надо снимать так,  чтобы после него не хотелось продолжить вечер в Макдональдсе.

 

Бордели и больницы  — вот где я люблю сниматься.

 

В кино  довольно много правды: шлюх часто играют шлюхи, сутенеров часто играют сутенеры, а уж всех трансвеститов всегда играют трансвеститы. А вот вместо наркотиков они вечно норовят подсунуть какую-то херню типа лактозы.

 

Мне нравятся  такие сценарии, где в каждой новой сцене я появляюсь с новой девчонкой или на новой машине.

 

Вообще-то я ненавижу,  когда актеры идут в рекламу и начинают лезть из телевизора в каждый дом, предлагая купить какое-то дерьмо. Это противно. Но спросите меня, стал бы я делать что-то для Гуччи, и я первым делом скажу: сколько платят? Я актер, и это моя работа — сниматься за деньги. Единственное, чего я не стану делать ни за что на свете — это сниматься голым по пояс в рекламе парфюмерии.

 

Чего я никак не научусь понимать,  так это почему люди делают те уродливые вещи, которые они делают.

 

Мне нравятся безумцы.  А еще больше мне нравятся безумцы, умеющие управлять своей судьбой.

 

Приближение старости  странная штука:  раз — и ты вдруг начинаешь понимать, какие вещи ты любишь на самом деле, а какие — нет.

 

Надо всегда хранить  в себе ту ярость, которая была дана тебе при рождении.

 

Я никогда  не хотел  трахнуть Дженнифер Анистон.



Источник: http://esquire.ru/wil/javier-bardem, http://esquire.ru/wil/vincent-cassel

Поделитесь с друзьями:

 

Комментарии:

АNKA

Ну что вы... я даже засмущалась от таких Мужчин.

Ответить

Ах Кассель,именно так я его и представляла, способным всех послать на..., понимая что он действительно хочет от жизни.

Ответить

Хоть еще один человек, который не хочет "т№;%:*ть Дженнифер Анистон :)

Ответить

 
Автор статьи запретил комментирование незарегистрированными пользователями. Пожалуйста, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь на сайте, чтобы иметь возможность комментировать.